«Интернет — это уже базовая потребность». Как российские подростки живут в условиях блокировок и отключений связи

Сильнее всего происходящее с интернетом в России ощущают подростки. Для них сеть — это и способ общения, и основное место для учебы и развлечений. В условиях «белых списков», мобильных отключений и блокировок популярных платформ каждый день приходится думать не о том, чему учиться или с кем говорить, а о том, как вообще добраться до нужных сервисов. Подростки из разных городов рассказывают, как это изменило их жизнь.

За последний год блокировки стали гораздо заметнее. Появилось чувство изоляции, постоянная тревога и раздражение. Тревога — от того, что непонятно, что заблокируют дальше. Раздражение — от осознания, что решения принимают люди, для которых интернет не является такой базовой частью жизни, как для нас. Вводя ограничения, они лишь подрывают доверие к себе.

Когда поступают сообщения о воздушной опасности, мобильный интернет на улице просто исчезает — ни с кем нельзя связаться. Я пользуюсь приложением‑обходом для мессенджера, которое на iPhone помечается как потенциально небезопасное, и это страшновато. Но другого стабильного способа оставаться на связи на улице у меня нет.

Приходится постоянно включать и выключать VPN. Сначала включаешь, чтобы зайти в одну соцсеть, потом отключаешь, чтобы открыть российскую платформу, потом снова включаешь для видеохостинга. Это бесконечное переключение ужасно выматывает. При этом сами VPN тоже блокируют, их постоянно нужно менять.

Усложнился доступ к видео и музыке. Я выросла на одном крупном видеохостинге — это был мой главный источник информации. Когда его начали замедлять, казалось, будто у тебя отнимают часть жизни. Все равно продолжаю смотреть там ролики и получать информацию через мессенджер‑каналы.

С музыкальными сервисами похожая история. Речь не только о блокировке приложений, но и о пропаже отдельных треков из‑за цензуры и законов. Приходится искать аналоги на других платформах или придумывать, как оплачивать зарубежные сервисы.

Иногда блокировки напрямую мешают учебе — например, когда интернет работает только по «белым спискам». Однажды у меня даже не открывался популярный образовательный сайт для подготовки к экзаменам.

Особенно обидно было, когда перестала нормально работать игра, в которой я общалась с друзьями и находила новых. Тогда мало кто понимал, как заходить туда после ограничений. Для меня это был важный способ социализации. В итоге нам пришлось перенести общение в мессенджер, но сама игра почти не работает даже через VPN.

При этом сказать, что у меня совсем нет доступа к информации, нельзя — при определённых усилиях удается смотреть почти всё. Не возникает и ощущения, что медиапространство стало полностью закрытым. Наоборот: кажется, что в зарубежных соцсетях стало больше общения с людьми из других стран. Если пару лет назад российский сегмент был очень замкнут, то сейчас я постоянно вижу контент, например, из Франции или Нидерландов. Возможно, потому что люди начали целенаправленно искать и смотреть иностранные видео. Сначала было много взаимного непонимания, а теперь заметно больше разговоров о мире и попыток наладить диалог.

Для моего поколения обход блокировок — уже базовый навык. Все используют сторонние сервисы и почти никто не хочет переходить в государственные мессенджеры. Мы с друзьями даже обсуждали, через какие приложения будем оставаться на связи, если заблокируют всё — доходило до идей общаться через сервисы, которые обычно используют совсем для другого. Старшему поколению проще смириться и перейти в «разрешённый» сервис, чем разбираться в обходах.

Не думаю, что мое окружение пошло бы на акции протеста против блокировок. Их можно обсуждать, возмущаться, но перейти к действию — уже другой уровень, тут включается страх за собственную безопасность. Пока это только разговоры, опасность кажется далекой.

В школе нас пока не заставляют переходить в государственный мессенджер, но я боюсь, что давление появится на этапе поступления в вуз. Однажды мне уже пришлось устанавливать приложение, чтобы узнать результаты олимпиады. Я указала там вымышленную фамилию, не дала доступ к контактам — и сразу после проверки результата все удалила. Если придется пользоваться им еще, буду максимально ограничивать личные данные. Внутри всё равно остается ощущение небезопасности — слишком много разговоров о возможной слежке.

Хочется верить, что блокировки когда‑нибудь снимут, но, глядя на нынешние тенденции, кажется, что всё только усложнится. Всё чаще говорят о новых ограничениях и даже о том, что VPN могут попытаться заблокировать полностью. Похоже, искать обходные пути будет все труднее. Если так случится, вероятно, придется общаться через российские соцсети и обычные SMS, пробовать другие приложения. Это будет непривычно, но, думаю, я смогу к этому адаптироваться.

Я мечтаю стать журналистом, поэтому стараюсь окружать себя разными медиа и следить за происходящим в мире. Люблю познавательный контент, аналитические видео и качественные репортажи. Кажется, даже в нынешних условиях можно реализоваться: есть немало сфер журналистики, не связанных напрямую с политикой.

Я думаю, что буду работать в России. У меня нет опыта жизни за границей, зато есть сильная привязанность к родному месту. Если случится что‑то масштабное, вроде глобального конфликта, возможно, появятся мысли о переезде, но сейчас их нет. Понимаю, что ситуация сложная, но верю, что смогу адаптироваться. И для меня важно, что сейчас у меня появилась возможность об этом сказать — обычно её нет.

Сейчас мессенджер с каналами и чатами стал центром всей жизни: там новости, друзья, школьные чаты с одноклассниками и учителями. При этом нельзя сказать, что мы полностью отрезаны от интернета — все научились обходить блокировки: школьники, учителя, родители. Это стало частью повседневной рутины. Я даже думал поднять собственный сервер, чтобы не зависеть от сторонних сервисов, но пока не решился.

Тем не менее ограничения чувствуются постоянно. Чтобы послушать музыку на сервисе, который в России недоступен, приходится включать один сервер, затем другой, переключать настройки. Потом нужно зайти в банковское приложение — и уже полностью отключать VPN, потому что оно с ним не работает. В итоге весь день проходишь в состоянии дерганья между разными настройками.

Учеба тоже страдает. В нашем городе мобильный интернет отключают почти каждый день. Электронный дневник при этом не работает — его нет в «белых списках», а бумажных дневников давно уже не выдают. В итоге ты не можешь посмотреть домашнее задание. Мы обсуждаем уроки и расписание в школьных чатах, но когда мессенджер через раз подключается или совсем не открывается, легко получить плохую оценку просто потому, что не узнал задание.

Особенно абсурдным кажется официальное объяснение блокировок. Нам говорят, что всё это — борьба с мошенниками и забота о безопасности. Но затем в новостях появляются сообщения, что мошенники прекрасно действуют и в «разрешённых» сервисах. Непонятно, какой в этом смысл. Иногда слышу заявления местных чиновников в духе: «Сами виноваты, мало делаете для победы — поэтому не будет свободного интернета». Это очень напрягает.

С одной стороны, ко всему привыкаешь, и многое начинает восприниматься почти равнодушно. Но всё равно временами бесит, что ради обычного сообщения или игры приходится включать VPN, прокси и еще кучу всего.

Тяжелее всего в моменты, когда понимаешь, что нас постепенно отрезают от внешнего мира. Например, у меня был друг из Лос‑Анджелеса, и сейчас с ним стало намного труднее связываться. Тогда ощущаешь не просто бытовые неудобства, а настоящую изоляцию.

Про призывы выйти на акции в марте я слышал, но сам участвовать не собирался. Кажется, люди в итоге испугались, и ничего значимого не произошло. Мое окружение — в основном подростки до 18 лет: сидят в голосовых чатах, играют, общаются. Им не до политики, и вообще есть ощущение, что всё это «не про нас».

Больших планов на будущее я не строю. Заканчиваю 11‑й класс и хочу поступить хоть куда‑то. Специальность выбрал скорее прагматично — гидрометеорология, потому что лучше всего знаю географию и информатику. При этом есть тревога: из‑за льгот и квот для родственников участников боевых действий можно просто не пройти. После учебы хочу зарабатывать в бизнесе, не обязательно по специальности.

О переезде раньше думал — например, в США. Сейчас максимум рассматриваю Беларусь: проще и дешевле. Но в целом я бы предпочел остаться в России — здесь язык, знакомые люди, понятные правила. За границей, как мне кажется, сложнее адаптироваться. Реально задуматься об отъезде я бы мог только в случае прямых ограничений именно для меня — вроде статуса «иноагента».

За последний год в стране стало явно хуже, и кажется, дальше всё будет только жестче. Пока не случится что‑то крупное — «сверху» или «снизу», — это, вероятно, продолжится. Люди недовольны, обсуждают ситуацию, но до реальных действий почти не доходит. И я их понимаю: всем страшно.

Если представить, что VPN и все обходы блокировок окончательно перестанут работать, жизнь изменится радикально. Это будет уже не жизнь, а просто существование. Но, зная людей, можно предположить, что и к этому постепенно привыкнут.

Мессенджеры и другие сервисы давно стали не дополнением, а минимально необходимой частью жизни. Очень неудобно, когда даже для входа в привычные приложения нужно каждый раз что‑то включать и перекидывать переключатели, особенно если ты не дома.

С эмоциональной стороны это и раздражает, и вызывает тревогу. Я много занимаюсь английским, стараюсь общаться с людьми из разных стран. Когда они начинают спрашивать про ситуацию в России и про интернет, странно осознавать, что где‑то в мире люди просто не знают, что такое VPN и почему его нужно включать ради каждого отдельного приложения.

За последний год всё заметно ухудшилось, особенно с тех пор, как стали отключать мобильный интернет на улице. Не перестают работать отдельные программы — исчезает вообще всё: выходишь из дома, и у тебя просто нет связи. На любые действия уходит намного больше времени, чем раньше. Многие мои контакты есть только в одном мессенджере — и, если он не подключается, наше общение просто обрывается.

Все эти обходы и VPN тоже не всегда стабильно работают. Иногда есть буквально одна лишняя минутка, чтобы что‑то успеть, — начинаешь подключаться, а оно не заводится ни с первого, ни со второго, ни с третьего раза.

При этом включение VPN превратилось в автоматическое действие. У меня он запускается одной кнопкой, не нужно каждый раз заходить в приложение. Я уже даже не замечаю, как включаю его — просто машинально нажимаю. Для мессенджера есть еще и прокси, разные серверы. Схема одна: сначала проверяю, какой прокси сейчас работает, если не подключается — отключаю и перехожу на VPN.

Такая автоматизация касается не только соцсетей, но и игр. Мы с подругой, к примеру, играли в одну популярную мобильную игру, которая тоже перестала быть доступна. На айфоне я специально прописала DNS‑сервер: если хочется поиграть, по привычке захожу в настройки, включаю его — и только потом запускаю игру.

Блокировки сильно мешают учебе. На зарубежном видеосервисе огромное количество обучающих роликов. Я готовлюсь к олимпиадам по обществознанию и английскому и часто включаю лекции фоном. На планшете всё стало загружаться очень долго или не загружаться вообще. В итоге ты думаешь не о содержании, а о том, как вообще пробиться к нужному уроку. На отечественных платформах аналогичного контента, который мне нужен, просто нет.

Для развлечения я смотрю блоги, в том числе о путешествиях, и слежу за американским хоккеем. Раньше почти не было нормальных русскоязычных трансляций — только записи. Сейчас появились энтузиасты, которые ловят зарубежный сигнал и переводят его на русский, так что матчи можно смотреть, пусть и с задержкой.

Молодёжь в теме обходов разбирается, как правило, лучше взрослых, но многое зависит от интереса конкретного человека. Людям старшего возраста порой сложно освоить даже базовые функции телефона, не говоря уже о прокси и прочем. Родители у меня не очень хотят во всём этом копаться: мама просит меня установить ей VPN и объяснить, что нажимать. Среди моих сверстников уже все знают, как обходить ограничения: кто‑то программирует и сам себе всё настраивает, кто‑то просто спрашивает у друзей. Взрослым не всегда хочется тратить силы ради доступа к информации, и тогда они полагаются на детей.

Если представить, что завтра перестанет работать всё — это будет как страшный сон. Я даже не знаю, как тогда поддерживать связь с некоторыми друзьями из других стран. Если это соседнее государство вроде Казахстана, еще можно что‑то придумать. Но если человек живёт, например, в Англии, то как?

Сказать, станет ли дальше сложнее обходить блокировки, трудно. С одной стороны, могут заблокировать еще больше сервисов, и тогда, конечно, станет тяжелее. С другой — появляются новые способы. Еще несколько лет назад мало кто думал о прокси, а потом они внезапно стали массово использоваться. Главное, чтобы всегда находились люди, готовые придумывать новые решения.

Про протесты против блокировок в марте я слышала, но ни я, ни мои друзья не готовы участвовать. Нам еще учиться, многие планируют жить здесь всю жизнь. Все боятся, что одно участие в акции может закрыть множество возможностей. Особенно страшно, когда видишь реальных людей примерно твоего возраста, которые после протестов вынуждены уезжать и начинать всё сначала в другой стране. При этом есть семья и ответственность перед близкими — это тоже никуда не девается.

Я рассматриваю учебу за границей, но бакалавриат хочу окончить в России. Хотелось бы какое‑то время пожить в другой стране: с детства интересовало, как это — жить по‑другому. Я учила языки и всегда мечтала попробовать.

Очень хочется, чтобы в России удалось решить проблему с интернетом и в целом изменить ситуацию. Люди не могут хорошо относиться к войне, особенно когда туда уходят их близкие.

На словах интернет у нас ограничивают «из‑за внешних причин», но по тому, какие именно ресурсы и сервисы блокируют, становится очевидно: это способ уменьшить публичные обсуждения проблем. Иногда я просто сижу и думаю: как всё плохо. Мне 18, я взрослею — и совершенно не понимаю, куда двигаться дальше. Неужели через несколько лет мы будем пересылать новости голубиной почтой? Потом возвращаю себя к мысли, что когда‑нибудь всё это должно закончиться.

В повседневной жизни блокировки ощущаются постоянно. Пришлось сменить уже не один VPN — они просто перестают работать. Выходишь гулять, хочешь включить музыку — и выясняется, что часть треков в российском сервисе исчезла. Чтобы послушать любимого исполнителя, нужно включить VPN, открыть зарубежный видеохостинг и держать экран смартфона включённым. В итоге просто начинаешь реже слушать некоторых артистов, потому что каждый раз проходить через такой квест лень.

С общением пока более‑менее: с кем‑то из знакомых стали переписываться во «ВКонтакте» — раньше я им почти не пользовалась, как типичный «зумер». Пришлось адаптироваться, но сама платформа мне не нравится: открываешь ленту, а там часто странный и жестокий контент.

Учеба тоже страдает. На уроках литературы мы часто пользуемся электронными текстами, но сейчас ни одна онлайн‑книга не открывается без обходов. Приходится идти в библиотеку и искать печатные варианты, что сильно замедляет процесс. Достать некоторые учебные материалы стало гораздо сложнее.

Сильно пострадали и дополнительные занятия. Преподаватели бесплатно проводили онлайн‑уроки через мессенджер, а потом всё это сломалось: созвоны отменялись, никто не понимал, через какую платформу теперь работать. Каждый раз появлялось новое приложение, иногда какие‑то китайские мессенджеры, и было совершенно непонятно, что скачивать. В итоге сейчас у нас по три чата: в мессенджере, другом популярном сервисе и российской сети. Чтобы просто спросить про домашку или узнать, состоится ли занятие, нужно полдня выяснять, где вообще работает связь.

Я готовлюсь поступать на режиссуру. Когда дали список литературы, большую часть авторов я не смогла найти в открытом доступе: зарубежные теоретики XX века отсутствуют и в российских электронных библиотеках, и в удобных сервисах. Можно попытаться заказать на маркетплейсах или площадках перепродажи, но цены там часто сильно завышены. Недавно увидела новость, что из продажи могут убрать книги современного зарубежного писателя, которого я как раз собиралась прочитать. И возникает ощущение гонки на время: успеешь достать — или нет.

Основное развлечение для меня — видео на крупном видеохостинге. Я смотрю стендап‑комиков, у которых сейчас, кажется, только два пути: либо они сталкиваются с давлением и репрессивным статусом, либо уходят на отечественные видеоплатформы. Последние я принципиально не смотрю, поэтому те, кто туда переехал, для меня фактически исчезли.

У моих ровесников нет особых проблем с обходом блокировок. Кажется, что те, кто помладше, разбираются еще лучше: когда в 2022‑м ограничили одну популярную видеосеть, подростки младших классов спокойно ставили специальные модификации приложений. Мы же чаще помогаем школьным учителям: устанавливаем им VPN, объясняем, что нажимать. Им это даётся тяжело — нужно буквально показывать каждый шаг.

У меня сначала был один популярный VPN, но в какой‑то момент он перестал работать. В тот день я заблудилась в городе, потому что не могла открыть карты и написать родителям. Пришлось спускаться в метро и ловить бесплатный Wi‑Fi. После этого пошла на крайние меры: меняла регион в магазине приложений, пользовалась номером знакомой из другой страны, придумывала адрес. Скачивала новые VPN — они держались какое‑то время и тоже «отваливались». Сейчас у меня платная подписка, которой я делюсь с родителями, — пока работает, но серверы приходится менять постоянно.

Самое неприятное — постоянное напряжение из‑за базовых вещей. Еще несколько лет назад я не могла представить, что телефон может превратиться в бесполезный кирпич. Теперь всё чаще тревожит мысль, что однажды могут отключить вообще всё.

Если VPN полностью перестанут работать, я даже не представляю, что делать. Контент, который я получаю с их помощью, уже составляет большую часть моей жизни. И это не только для подростков, а для всех: возможность общаться, понимать, как живут другие, что происходит в мире. Без всего этого ты оказываешься в очень маленьком, замкнутом пространстве: дом, учеба — и ничего больше.

Если всё‑таки блокируют и обходы, скорее всего большинство людей окончательно перейдёт в российские соцсети. Главное, чтобы не заставляли всех массово уходить в государственные мессенджеры — это воспринимается как конечная стадия.

О протестах против блокировок в марте я слышала. Помню, как преподавательница посоветовала нам никуда не ходить. Есть ощущение, что подобные инициативы могут использоваться как способ отследить, кто выйдет на улицу. В моем окружении большинство — несовершеннолетние, и уже поэтому почти никто не готов участвовать. Я, скорее всего, тоже не пошла бы — из‑за соображений безопасности, хотя иногда есть такое желание. При этом каждый день слышу недовольство вокруг, но люди как будто настолько привыкли к происходящему, что не верят: протест способен что‑то изменить.

Я постоянно думаю об учебе за границей — не только из‑за интернета, но и из‑за общего ощущения ограниченности: цензура фильмов и книг, признание людей «нежелательными» иноагентами, отмены концертов. Есть постоянное чувство, что тебе не дают сложить полную картину происходящего, что‑то скрывают. Но представить себя в одиночестве в другой стране тоже тяжело. Иногда кажется, что эмиграция — логичный и правильный выход, а иногда — что это романтизированная картинка «там, где нас нет».

Помню, как в 2022 году я спорила почти со всеми в общих чатах — было невыносимо от осознания того, что происходит. Тогда казалось, что никто, как и я, не хочет этой войны. Сейчас, после множества разговоров, так уже не кажется. И это ощущение всё сильнее перевешивает всё то, что я люблю здесь, в этой стране.

Постоянная необходимость пользоваться VPN уже не вызывает у меня бурных эмоций — слишком давно это продолжается. Скорее воспринимаю как нечто само собой разумеющееся. Но в быту это, конечно, мешает: VPN то не работает, то его нужно без конца включать и выключать. Зарубежные сайты без него не открываются, а многие российские, наоборот, не работают, когда он включен.

Серьёзных провалов в учебе из‑за блокировок у меня не было. Максимум — забавные ситуации. Недавно я списывал информатику: отправил задание в нейросеть, она ответила, но не успела написать окончательный код, потому что в этот момент отключился VPN. В итоге я просто зашел в другую систему, которая работает без обходов, и договорился с ней. Бывает, что не получается связаться с репетиторами, но иногда я этим сознательно пользуюсь: делаю вид, что мессенджер не работает, и игнорирую звонки.

Помимо нейросетей и мессенджеров, мне постоянно нужен видеохостинг — и для учебных роликов, и для фильмов и сериалов. Сейчас, например, пересматриваю кинокомиксы в хронологическом порядке. Иногда пользуюсь видеосервисом в российской соцсети или просто ищу фильмы через браузер. Сижу и в зарубежных соцсетях. Читать книги не особенно люблю, но если читаю, то либо в бумаге, либо через российский сервис электронных книг.

Из способов обхода я использую только VPN. Один друг установил себе отдельное приложение‑обход для мессенджера, которое работает без VPN, но я пока не пробовал.

Мне кажется, что именно молодежь чаще всего обходит блокировки: кто‑то общается с друзьями за границей, кто‑то зарабатывает в соцсетях и на площадках. Сейчас, чтобы зайти почти куда угодно, нужно уметь пользоваться VPN — без этого мало что откроется, разве что отдельные игры.

Что будет дальше, я не знаю. Недавно промелькнула новость, что власти якобы рассматривают возможность ослабить блокировку мессенджера из‑за недовольства людей. Мне кажется, что этот сервис сам по себе не так уж сильно противоречит официальным ценностям, поэтому, возможно, давление на него действительно уменьшат.

Про митинги против блокировок я почти ничего не слышал, и мои друзья — тоже. Думаю, я бы все равно не пошел. Во‑первых, меня бы, скорее всего, не отпустили родители. Во‑вторых, мне это не слишком интересно, и кажется, что мой голос там мало что изменит. Плюс странно митинговать именно за мессенджер, когда есть более серьёзные темы. Хотя, возможно, с чего‑то надо начинать.

Политика в целом меня не привлекает. Я читал, что без интереса к политике в собственной стране жить неправильно, но мне всегда было довольно всё равно. Иногда вижу видео, где политики спорят, кричат друг на друга, поливают водой, оскорбляют — я этого не понимаю. Наверное, кто‑то должен этим заниматься, чтобы не было крайностей вроде жёсткого тоталитаризма, но сам я вникать не хочу. Сейчас готовлюсь к экзамену по обществознанию, и политика — как раз моя слабейшая тема.

В будущем хочу заниматься бизнесом — так решил ещё в детстве, глядя на дедушку‑предпринимателя. Насколько сейчас хорошо с бизнесом в России, я глубоко не изучал. Кажется, многое зависит от ниши: где‑то конкуренция уже безумно высокая.

Блокировки на бизнес, думаю, влияют по‑разному. Иногда даже положительно: уход международных компаний и ограничение зарубежных платформ создают пространство для российских фирм. Получится ли у них этим воспользоваться, зависит от людей.

Тем, кто живет в России и зарабатывает на зарубежных платформах, конечно, тяжело. Жить с пониманием, что в любой момент всё может рухнуть из‑за очередной блокировки, — неприятно.

О переезде всерьёз я не думал. Мне нравится жить в Москве. Когда бывал за границей, часто казалось, что многие города в чем‑то отстают: у нас можно заказать еду или сервисы хоть в три часа ночи, а там — нет. По моим ощущениям, Москва безопаснее множества европейских городов и в целом более развита. Здесь мои друзья и родственники, всё привычно и понятно. Город красивый, и мне не хочется жить где‑то ещё.

Политикой я всерьёз заинтересовалась ещё в 2021 году, когда проходили митинги после громкого политического дела. Старший брат тогда много со мной говорил, объяснял происходящее. Я стала следить за новостями, разбираться. Потом началась война, и в какой‑то момент количество страшных, абсурдных, мерзких новостей стало таким, что я поняла: если продолжу погружаться в это каждый день, просто сломаюсь. Вскоре мне поставили диагноз тяжёлой депрессии.

Эмоции по поводу действий властей у меня закончились пару лет назад. Тогда я перегорела и просто перестала тратить силы на попытки всё осмыслить — ушла в своеобразное информационное затворничество.

Нынешние блокировки вызывают скорее нервный смех. Это ожидалось, но все равно выглядит как абсурд. Я смотрю на всё с разочарованием и отчасти даже с презрением. Мне 17, и я буквально выросла в онлайне: к первому классу у меня уже был сенсорный телефон с доступом в сеть. Вся жизнь завязана на приложениях и соцсетях, которые сейчас шаг за шагом ограничивают. Блокируют мессенджер, видеохостинг, забирают привычные площадки без нормальных аналогов. Дошли даже до шахматного сайта — это просто смешно и страшно одновременно.

Последние лет пять мессенджером пользовались все вокруг — и родители, и бабушка. Брат переехал в Швейцарию, и раньше мы спокойно созванивались по видеосвязи. Теперь приходится искать обходы: ставить прокси, моды, настраивать DNS‑серверы. Парадокс в том, что такие решения тоже могут собирать и передавать данные, но почему‑то всё равно кажутся безопаснее, чем некоторые официально продвигаемые площадки.

Когда‑то я вообще не знала, что такое прокси или DNS. Сейчас включение и выключение всех этих инструментов стало привычкой и не требует особых размышлений. На ноутбуке у меня установлена отдельная программа, которая перенаправляет трафик видеохостинга и голосового чата в обход российских фильтров.

Блокировки мешают и развлекаться, и учиться. Наш классный чат раньше был в мессенджере, теперь его перенесли в российскую соцсеть. С репетиторами мы привыкли заниматься через голосовой чат, потом это стало невозможно — пришлось искать замену. Zoom еще худо‑бедно работает, а один отечественный сервис видеосвязи — просто мучение: всё зависает, качественно заниматься невозможно. Под запрет попал популярный сервис для создания презентаций, я долго не понимала, чем его заменить. Сейчас использую онлайн‑редактор документов от международной компании.

Сейчас я заканчиваю 11‑й класс и почти не успеваю смотреть развлекательный контент. Утром могу полистать короткие ролики в заблокированном видеосервисе — для этого нужен отдельный обходной клиент. Вечером иногда включаю видео на крупной платформе через программу‑обход. Даже чтобы поиграть в мобильную игру, приходится включать VPN.

По сути, все мои ровесники умеют обходить блокировки — это стало таким же базовым умением, как пользоваться смартфоном. Без этого большая часть интернета для нас закрыта. Родители тоже начали разбираться, но многим взрослым просто лень: им проще смириться с неудобными аналогами.

Я сильно сомневаюсь, что ограничения остановятся на нынешнем уровне. Слишком много западных сервисов еще не затронули. Создается впечатление, будто кто‑то просто вошёл во вкус, делая людям жизнь все неудобнее. Не знаю, главная ли это цель, но выглядит именно так.

Про одно из анонимных движений, призывавших к протестам против блокировок, я слышала, но доверия оно не вызывает. Организаторы заявляли, что митинги согласованы, потом выяснилось, что это не так — всё выглядело сомнительно. Зато на этом фоне активизировались другие инициативы, где действительно пытались согласовать акции, и это, на мой взгляд, важно само по себе.

Мы с друзьями собирались пойти на акцию в один из дней, но в итоге произошла путаница: что‑то не одобрили, даты переносили. В какой‑то момент стало ясно, что добиться официального согласования почти нереально. Но само наличие попыток уже вселяет надежду. Если бы всё прошло прозрачно и без провокаций, мы бы всерьез думали, чтобы выйти.

Я придерживаюсь либеральных взглядов, то же большинство моих близких. Это не столько интерес к политике, сколько потребность хоть что‑то сделать. Даже понимая, что один митинг ничего не изменит, хочется показать свою позицию.

Честно говоря, будущего в России я для себя не вижу. Я очень люблю страну, её культуру, язык, людей — всё, кроме действующей власти. Но понимаю: если в ближайшее время ничего не изменится, я не смогу здесь нормально устроить свою жизнь. Я не хочу жертвовать ею только из‑за любви к родине. Одна я ситуацию не изменю, а большинство людей слишком напуганы, чтобы идти на риск. Наши митинги — это не европейские демонстрации.

План такой: поехать в магистратуру в одну из европейских стран и остаться там хотя бы на время. Если в России ничего не поменяется, возможно, и навсегда. Чтобы я захотела вернуться, должна смениться власть и политический курс. Я бы не назвала происходящее завершённым тоталитаризмом, но мы всё ближе к нему.

Я хочу жить в свободной стране и не бояться сказать лишнее. Не бояться обнять подругу на улице, чтобы никто не решил, что мы «пропагандируем нетрадиционные ценности». Всё это очень бьет по психике, которая у меня и так не в лучшем состоянии.

Учусь в 11‑м классе и совершенно не представляю, что ждёт завтра, хотя пора думать о будущем. Я в моральном отчаянии и не чувствую безопасности. Возможности уехать у меня нет, иногда кажется, что проще выйти с плакатом и оказаться в тюрьме — будто это даже менее страшно, чем жить в постоянной неопределенности. Стараюсь отгонять такие мысли и всё равно надеюсь, что скоро что‑то изменится. Хочу верить, что люди начнут искать и читать достоверную информацию.

Мне нет и 25, я живу далеко от фронта, но происходящее уже полностью изменило мою жизнь. С начала этого года давление на частную жизнь в России заметно усилилось, и, судя по реакции общества, власти нашли способ быстро множить количество недовольных, которые боятся говорить вслух.

Многие, кто не согласен с нынешней политикой, впали в апатию. Кажется, что бороться бессмысленно — тебя всё равно задавят. Остаётся хотя бы следить за событиями и не позволять себе поверить пропаганде. Для этого людям необходим доступ к независимой информации, иначе они просто не увидят полной картины происходящего.

Подростки, которые сегодня заканчивают школу или учатся в вузах, выросли в интернете — и именно для них нынешние блокировки особенно болезненны. Для них сеть — не абстрактная «угроза» и не просто развлечение, а нормальная среда, в которой они учатся, работают, заводят друзей и строят планы. Чем сильнее сжимается это пространство, тем меньше у них уверенности, что в России у них есть будущее.