Павел Быркин
Крушение привычного цифрового порядка
Оснований полагать, что у российского политического режима накапливаются системные трудности, сегодня заметно больше, чем раньше. Граждане и так давно свыклись с тем, что список запретов постоянно расширяется, но в последние недели новые ограничения появляются с такой скоростью, что общество просто не успевает под них подстроиться. И главное — они всё глубже вмешиваются в повседневную жизнь практически каждого человека.
За два десятилетия жители страны привыкли к удобной и во многом эффективной цифровой среде: пусть она всё чаще напоминает «цифровой ГУЛАГ», значительную часть услуг и товаров можно получить быстро и без лишней бюрократии. Даже первые военные ограничения мало затронули эту сферу: заблокированные Facebook и Twitter никогда не были по‑настоящему массовыми, Instagram продолжили использовать через VPN, а с мессенджера WhatsApp многие плавно переехали в Telegram.
Но за считаные недели привычный цифровой мир начал рассыпаться. Сначала — длительные перебои мобильного интернета, затем — блокировка Telegram с попыткой массово пересадить всех на госмессенджер MAX, теперь под удар попали и VPN‑сервисы. Телевизионная пропаганда спешно прославляет «цифровой детокс» и живое общение, однако очевидно, что подобные лозунги плохо воспринимаются обществом, давно и глубоко встроенным в онлайн‑реальность.
Силовики против технократов
Политические последствия этого курса плохо осознаются даже внутри самой системы. Инициатива максимального ужесточения интернет‑контроля исходит от силовых структур, но полноценного политического сопровождения у неё нет, а исполнители на нижних уровнях власти зачастую сами относятся к запретам критически. Над всем этим — президент, который благословляет общий вектор, не вдаваясь в технические и политические детали.
В итоге политика форсированных блокировок натыкается на осторожный саботаж на нижних этажах бюрократической пирамиды, вызывает открытую критику даже со стороны лоялистов и провоцирует недовольство бизнеса, иногда переходящее в настоящую панику. Массовые и регулярные сбои подливают масла в огонь: то, что вчера было рутинным действием — оплата картой, перевод денег, отправка файла, — внезапно оказывается невозможным.
Для рядового пользователя всё выглядит удручающе: интернет не работает или работает с перебоями, видео не отправляются, дозвониться сложно, VPN постоянно «падает», оплатить покупку картой не получается, к банкоматам выстраиваются очереди. Сбои со временем устраняют, но остаётся ощущение нестабильности и нарастающий страх перед завтрашним днём.
Накануне выборов
Всплеск общественного раздражения приходится на период всего за несколько месяцев до выборов в Госдуму. Итог голосования предсказуем, но теперь вопрос в другом: как провести кампанию без серьёзных сбоев, если власть утрачивает контроль над информационным нарративом, а инструменты жёстких решений фактически переданы силовикам.
Кураторы внутренней политики и финансово, и политически заинтересованы в продвижении мессенджера MAX. Но все они привыкли к автономному Telegram — к его разветвлённым сетям каналов и негласным, годами складывавшимся правилам игры. Практически вся электоральная и информационная коммуникация выстроена именно там.
MAX же прозрачен для спецслужб, как и любая политическая или околополитическая активность внутри него, нередко переплетённая с коммерческими интересами. Для чиновников и влиятельных игроков использование госмессенджера означает не просто координацию с силовиками (к чему они давно привыкли), а резкое усиление их собственной уязвимости перед спецслужбами.
Безопасность за счёт безопасности
То, что силовые ведомства шаг за шагом подминают под себя внутреннюю политику, давно не новость. Однако формально за выборы по‑прежнему отвечает внутриполитический блок администрации, а не структуры контрразведки. И там, при всей нелюбви к зарубежным сервисам, растёт раздражение тем, как именно идёт борьба с ними.
Кураторов внутренней политики тревожит потеря предсказуемости и сокращение пространства, в котором они могут управлять ситуацией. Решения, формирующие отношение общества к власти, принимаются мимо них. Параллельно неопределённость усиливают непонятные для многих планы по продолжению войны в Украине и туманная дипломатическая стратегия.
Как выстраивать кампанию, если очередной масштабный сбой связи завтра может радикально изменить общественные настроения? Как планировать, когда до конца не ясно, состоятся ли выборы в условиях относительного затишья или на фоне очередной военной эскалации? В таких условиях фокус неизбежно смещается в сторону грубого административного принуждения, а вопросы идеологии и нарратива отходят на второй план. Значит, сокращается и реальное влияние тех, кто привык управлять именно смыслом, а не дубинкой.
Война дала силовикам мощный аргумент — безопасность в самом широком понимании. Под её прикрытием они добиваются нужных решений. Но чем дальше, тем очевиднее: защита абстрактной «государственной безопасности» всё чаще идёт в ущерб конкретной, повседневной безопасности людей — жителей приграничных регионов, предпринимателей, чиновников среднего звена.
В угоду цифровому контролю под угрозу ставятся жизни тех, кто не успеет получить вовремя предупреждение о новом обстреле, интересы военных, сталкивающихся с проблемами связи, и малый бизнес, который не выживает без онлайн‑рекламы и продаж. Даже задача проведения пусть несвободных, но визуально убедительных выборов — напрямую связанная с выживанием режима — неожиданно оказывается второстепенной по сравнению с целью установить тотальный контроль над интернетом.
Расширяющийся конфликт элит
Так формируется парадокс: не только общество, но и отдельные сегменты самой власти начинают чувствовать себя менее защищёнными именно из‑за того, что государство бесконечно расширяет зону контроля во имя борьбы с гипотетическими угрозами будущего. После нескольких лет войны в системе практически не осталось противовесов силовому блоку, а роль президента всё больше напоминает позицию стороннего наблюдателя, который предпочитает не вмешиваться в работу «профессионалов».
При этом для самих спецслужб ситуация тоже далека от комфортной. Институционально режим сохраняет старую конфигурацию: влиятельные технократы продолжают определять экономический курс, крупные корпорации обеспечивают бюджет, а внутриполитический блок расширил влияние и на внешнее направление. И курс на тотальную цифровую зачистку реализуется без их согласия и зачастую вопреки их интересам.
Отсюда — логичный вопрос: кто в итоге подчинит кого. Нынешняя конфигурация толкает силовиков к ещё более жёстким шагам. Сопротивление элит только провоцирует следующую волну давления и усиливает желание перестроить систему под «силовой стандарт». Ответом на публичные возражения даже лояльных фигур становятся новые репрессивные меры.
Дальше многое зависит от того, вызовет ли нарастающее давление ответное сопротивление внутри элиты и окажутся ли спецслужбы способны его подавить. Дополнительную неопределённость создаёт всё более распространённое ощущение: в стране правит пожилой лидер, который не знает, как завершить войну и как добиться в ней победы, слабо ориентируется в реальных процессах и не желает углубляться в сложные конфликты между ведомствами.
Конец эпохи личной силы
Долгое время опорой системы была личная сила и безусловный авторитет главы государства. Но фигура, воспринимаемая как слабая и пассивная, оказывается не нужна никому — в том числе силовикам, которые традиционно опирались на жёсткий центр. На этом фоне борьба за новую архитектуру воюющей России входит в активную фазу, а цифровые блокировки становятся не технической деталью, а маркером растущего раскола внутри самой власти.
