К началу полномасштабной российско‑украинской войны в стране уже сформировался один из самых развитых цифровых рынков в мире. Крупный IT‑бизнес почти не пострадал напрямую от боевых действий и санкций, но многие квалифицированные специалисты уехали или уволились. Те, кто остался, наблюдали, как по очереди блокируются десятки сервисов — от соцсетей до площадок для онлайн‑игр, а в приграничных регионах периодически отключается интернет. В 2026 году государственная политика в сфере сети стала еще жестче: начали тестировать «белые списки» разрешённых сайтов, заблокировали телеграм и многие VPN‑сервисы, в том числе те, которыми пользовались российские разработчики. Пять работников IT‑сферы из московских компаний рассказывают, как они переживают происходящее и что это значит для их работы.
В тексте встречаются обсценные выражения.
Имена некоторых собеседников изменены из соображений безопасности.
«Чувство, будто на тебя опустили серую тучу»
Полина, проджект‑менеджер в федеральной телеком‑компании
На работе мы до последнего пользовались телеграмом для переписки. Никто официально не запрещал его для рабочих чатов. Формально вся коммуникация должна вестись по электронной почте, но это крайне неудобно: не видно, прочитано ли письмо, ответы приходят медленно, часто возникают проблемы с вложениями.
Когда с телеграмом начались серьёзные сбои, нас в спешке попытались пересадить на другой софт. У компании давно есть внутренний мессенджер и сервис для видеозвонков, но обязательного распоряжения вести переписку только там так и не появилось. Более того, нам прямо запретили рассылать ссылки на рабочие пространства и документы в этом мессенджере: его признали недостаточно защищённым, без гарантии тайны связи и сохранности данных. Абсурдная ситуация.
Сам мессенджер работает плохо. Сообщения могут идти с большим запозданием, функционал урезан: есть только чаты, без каналов наподобие телеграм‑каналов; не видно, просмотрено ли сообщение. Приложение регулярно глючит: например, клавиатура перекрывает половину экрана, и последние сообщения просто не видно.
В итоге каждый общается как придётся. Старшие коллеги сидят в Outlook — это очень неудобно. Большинство, включая меня, всё равно остаётся в телеграме. Приходится постоянно переключаться между VPN‑сервисами: корпоративный не даёт доступа к телеграму, поэтому, чтобы написать коллегам, я подключаю личный зарубежный VPN.
Разговоров о том, чтобы помочь сотрудникам обходить блокировки, я не слышала. Скорее наоборот: чувствуется тенденция к максимальному отказу от всего, что попало под запреты. Коллеги в основном реагируют иронично, как на очередной «прикол». Я же воспринимаю всё происходящее гораздо болезненнее и постоянно чувствую, как всё сильнее затягиваются гайки.
Блокировки усложняют буквально всё — от доступа к информации до связи с близкими. Ощущение, что над тобой нависла серая туча, под которой невозможно выпрямиться. Пытаешься адаптироваться, но страшно, что в итоге просто смиришься с этой новой реальностью.
Про инициативы обязать сервисы блокировать пользователей с VPN и отслеживать, чем именно они пользуются, я узнаю вскользь — новости сейчас тяжело читать. Возникает ощущение, что приватность исчезает, и повлиять на это нельзя.
Остаётся только надежда на то, что где‑то существует условная «лига свободного интернета», которая разрабатывает новые инструменты обхода ограничений. Когда‑то в повседневной жизни вообще не было VPN, затем они появились и долгое время нормально работали. Хочется верить, что для тех, кто не готов мириться с всё более жёсткими запретами, появятся новые способы скрывать трафик.
«Полностью запретить VPN — всё равно что вернуться к гужевому транспорту»
Валентин, технический директор московской IT‑компании
До пандемии интернет в России развивался невероятными темпами. Использовалось множество решений от зарубежных вендоров, быстро росло покрытие, скорость доступа была высокой не только в столице, но и в регионах. Операторы предлагали безлимитный мобильный интернет по очень низким ценам.
Сейчас картина другая: сети деградируют, оборудование устаревает и вовремя не обновляется, развитие новых сетей и расширение проводного доступа идут с трудом. Отдельно ситуация осложнилась из‑за периодических ограничений мобильной связи по соображениям безопасности — когда связь глушат, альтернативы нет, и люди массово начинают проводить себе проводной интернет. Операторы завалены заявками, сроки подключения растут: например, провести интернет на даче у меня не получается уже около полугода.
Все эти меры сильнее всего ударили по удалённой работе. Во время пандемии многие компании успели оценить её удобство и экономию на офисах. Теперь из‑за отключений и ограничений работники вынуждены возвращаться в офисы, а бизнес снова арендует помещения и меняет процессы.
Наша компания относительно независима: вся IT‑инфраструктура — на собственных мощностях, без сторонних облаков и арендованных серверов. Это даёт определённую устойчивость.
Попытки полностью заблокировать VPN я считаю нереалистичными. VPN — это не один отдельный сервис, а технология, на которой, среди прочего, работают банковские системы. Полный запрет протоколов VPN мгновенно отрубил бы банкоматы и платёжные терминалы. Жизнь просто остановилась бы.
Скорее всего, власть продолжит точечно блокировать отдельные сервисы. Поскольку мы используем собственные решения, надеюсь, это мало затронет нашу работу.
Что касается «белых списков», технически это понятный и относительно реалистичный подход: вместо бесконечного расширения блокировок проще разрешить ограниченный набор ресурсов. Но механизм включения в такие списки сейчас непрозрачен: в них попадает ограниченное число компаний, что создаёт неравные условия и риски злоупотреблений. Для бизнеса нужен ясный и по возможности некоррупционный порядок попадания в эти списки.
Если компания окажется в «белом списке», её сотрудники смогут подключаться к корпоративной инфраструктуре даже при жёстких ограничениях, а оттуда — ко всем необходимым для работы ресурсам, в том числе зарубежным. Но от использования VPN для работы за рубежом мы всё равно не сможем отказаться.
К ужесточению мер я отношусь прагматично: любая технологическая проблема в итоге решаема. Будут вводить новые ограничения — будут находиться и способы их обходить. Когда у большинства пользователей телеграм начал работать с перебоями, мы заранее подготовились и смогли обеспечить сотрудникам доступ — им не пришлось ничего менять в своей работе.
Некоторые блокировки, например связанные с противодействием атакам с использованием беспилотников, я считаю понятными. Но запрет платформ вроде YouTube, Instagram или телеграма вызывает вопросы: на них есть множество полезного контента, и логичнее было бы конкурировать за внимание пользователей, а не пытаться просто выключить неудобные площадки.
Особенно странно выглядит идея ограничивать доступ к сервисам на устройствах с включённым VPN. Для многих специалистов VPN — стандартный рабочий инструмент для удалённого доступа к инфраструктуре, а не способ обхода блокировок. Критериев, которые бы чётко делили VPN на «хорошие» и «плохие», никто не предлагает.
На деле бизнесу сначала нужно дать готовые, рабочие, одобренные решения, а уже затем ограничивать всё остальное. Сейчас же часто выходит наоборот: сначала принимают запреты, а потом пытаются догнать реальность.
«Жить стало неудобно, но уезжать из‑за рилсов странно»
Данил, фронтенд‑разработчик в крупной технологической компании
Для меня нынешние ограничения не стали сюрпризом. Во многих странах властям выгодно строить «суверенный интернет». Китай был одним из первых, сейчас похожие процессы идут в России, и, вероятно, к этому будут приходить и другие государства. Желание полностью контролировать интернет внутри своих границ выглядит предсказуемым.
Да, это раздражает: привычные сервисы блокируются, аналоги пока хуже, привычки ломаются. Но если когда‑нибудь удастся создать достойные замены, жизнь, возможно, вернётся к относительной нормальности. В России огромное количество сильных разработчиков, так что вопрос, скорее, в политической воле.
Нашу компанию последние блокировки практически не задели. Телеграм в рабочих процессах мы не используем — у нас собственный мессенджер: с каналами, тредами, кастомными реакциями, наподобие тех, что были в Slack. На ноутбуках он работает отлично, на айфоне приложение менее плавное, но терпимо.
Ставка на внутренние решения у нас была сделана ещё до того, как внешние альтернативы стали исчезать. Поэтому как разработчику мне в целом всё равно, работает телеграм в стране или нет.
Некоторые западные нейросети нам доступны через корпоративные прокси, но самые новые инструменты, вроде специализированных ИИ‑агентов для программирования, служба безопасности считает рискованными — опасаются утечек кода. При этом внутри компании разрабатываются собственные модели, которые мы активно используем. Они, по ощущениям, во многом вдохновлены зарубежными решениями, но с точки зрения работы вопросов к ним почти нет.
На сам рабочий процесс новые ограничения практически не повлияли. Как обычному пользователю, мне неудобно другое: необходимость каждые 20 минут включать или выключать VPN. У меня нет гражданства России, поэтому политические решения я скорее воспринимаю как фактор бытового дискомфорта, а не как личную драму.
Сложнее всего стало поддерживать связь с родными за границей. Чтобы просто позвонить родственникам, приходится искать, какой сервис сейчас ещё работает в обе стороны, и тратить время на постоянные перенастройки. Многие боятся переходить в новые мессенджеры из‑за недоверия и опасений насчёт слежки.
В целом жить в России стало ощутимо менее удобно, но я не уверен, что именно интернет‑ограничения заставят меня уехать. Чаще всего я использую сеть для работы, а рабочие сервисы, скорее всего, будут стараться не трогать. Остальное — это мемы и короткие видео. Покидать страну исключительно из‑за того, что запретили смотреть рилсы, кажется мне странным.
Когда‑то я думал, что уеду, если заблокируют игровой сервис, которым ежедневно пользовался, но со временем перестал много играть. Теперь понимаю, что пока функционируют базовые инфраструктурные сервисы вроде служб доставки, такси и банковских приложений, для меня лично прямого повода для срочного отъезда нет.
«Бороться с VPN дорого и малоэффективно»
Кирилл, iOS‑разработчик в крупном российском банке
За последние годы наш банк почти полностью перешёл на внутренние и доступные отечественные решения. От зарубежного софта, доступ к которому для российских юр- и физлиц был ограничен, начали отказываться ещё в 2022 году. Целью было максимальное снижение зависимости от внешних подрядчиков. Часть критических сервисов — например, системы для сбора и отправки метрик — переписали под себя. Но есть области, которые заменить невозможно: в мобильной разработке, например, всё равно приходится подстраиваться под правила Apple.
Блокировки массовых VPN‑сервисов напрямую нас почти не затрагивают: у банка свои протоколы и решения. По крайней мере, не было ситуаций, когда из‑за очередной кампании по борьбе с VPN сотрудники внезапно теряли доступ к рабочей сети.
Куда чувствительнее оказались эксперименты с «белыми списками»: в дни тестирования можно было просто выехать из дома и внезапно остаться без привычной связи. При этом внутри компании официальная линия поведения почти не изменилась: никаких детальных инструкций «что делать в нештатной ситуации» не появилось, хотя вполне могли бы перевести больше сотрудников обратно в офисы, ссылаясь на технические риски удалёнки.
От телеграма банк отказался ещё в 2022 году. Тогда вся внутренняя коммуникация происходила в нём, но в какой‑то момент сверху пришло распоряжение за один день перейти на корпоративный мессенджер. Всем сразу признались, что продукт сырой и не выдерживает нагрузку большого коллектива, и попросили «потерпеть несколько месяцев». Со временем его доработали, но по удобству это всё равно не сравнить с привычным телеграмом.
Некоторые сотрудники ради безопасности покупают дешёвые Android‑смартфоны, чтобы ставить на них только корпоративные приложения — видимо, опасаются, что рабочий софт может «подслушивать» личные разговоры. Я считаю такие страхи во многом преувеличенными, особенно в случае с iOS, где возможности сторонних приложений жёстко ограничены. Лично у меня все корпоративные программы стоят на основном телефоне, и проблем это не создаёт.
Я видел методические рекомендации ведомств, где описывается, как сервисы якобы должны выявлять использование VPN на устройствах пользователей. Выполнить все эти требования на iOS фактически невозможно: система закрыта, доступ разработчиков к данным сильно ограничен, а полноценно отслеживать, какими именно приложениями пользуется человек, можно разве что на взломанных устройствах.
Идея запрещать доступ к приложениям просто из‑за активного VPN‑клиента выглядит нелогичной. Это особенно бьёт по людям, уехавшим за границу, которым нужно пользоваться российскими банковскими сервисами. Как отличить пользователя, который действительно находится за рубежом, от человека, просто включившего VPN с российским паспортом в России?
Многие современные VPN‑сервисы поддерживают раздельное туннелирование: можно выбрать, какие приложения ходят «в обход», а какие — напрямую. Массовая борьба с этим технически сложна и затратна. Уже сейчас видно, что оборудование, отвечающее за фильтрацию трафика, периодически не справляется: внезапно у части пользователей начинают работать без VPN заблокированные ранее зарубежные сервисы.
На этом фоне перспективы развития системы «белых списков» выглядят реалистичнее и одновременно пугающе: ограничить доступ только несколькими разрешёнными направлениями технически проще, чем бесконечно расширять перечень блокировок. Лично я надеюсь, что ключевые специалисты, способные построить по‑настоящему тотальный контроль, не захотят этим заниматься по этическим причинам. Но, возможно, это лишь самоуспокоение.
Меня, как разработчика, особенно тревожит будущее в мире, где «белые списки» станут нормой. Многие профессиональные инструменты, в том числе среды разработки и мощные нейросети для программирования, находятся за рубежом и вряд ли попадут в список разрешённых ресурсов. Это напрямую бьёт по продуктивности и, в перспективе, подталкивает к отъезду.
Постоянная необходимость держать VPN включённым 24/7 утомляет. Работа напрямую связана с интернетом, и чем менее он свободен, тем сложнее жить. Успеваешь привыкнуть к одним ограничениям — появляются новые.
«Битва проиграна, когда доступ остаётся только у меньшинства»
Олег, бэкенд‑разработчик в европейской компании, живёт и работает удалённо из Москвы
За гибелью свободного интернета я наблюдаю очень болезненно — от решений крупных технологических корпораций до государственных инициатив по тотальному контролю и слежке. Особенно пугает, что регуляторы становятся всё более компетентными технически и демонстрируют модель, которую при желании могут перенять и другие страны. Мир движется к тому, что свободы в сети будет становиться всё меньше.
Я живу в России, но работаю на зарубежную компанию, и это становится всё труднее. Мой рабочий VPN использует протокол, который в России заблокировали. Подключиться к нему напрямую уже нельзя, а запускать один VPN поверх другого, когда оба работают через приложения, не получается. Пришлось срочно покупать новый роутер, поднимать на нём собственный VPN и уже через него подключаться к рабочему. Фактически сейчас я выхожу в сеть через двойной туннель. Если в будущем включат строгие «белые списки», такой подход тоже может перестать работать, и тогда придётся всерьёз думать об отъезде.
К российскому крупному IT у меня накопилось много претензий. За последние годы из него ушло множество специалистов, не готовых мириться с усилением репрессий и авторитарных практик. Крупные игроки продолжают работать и технически решают сложные задачи, но тесное сближение с государством и поддержка жёсткого регулирования отбивают желание иметь с этим сектором какое‑либо дело.
Похожая ситуация и в телекоме: рынок поделен между несколькими крупными компаниями, у которых сосредоточены ключевые точки управления сетью. В результате любой политический запрос может быстро и централизованно реализовываться.
Я для себя уже решил, что не хочу работать в российских бигтех‑структурах или крупных банках: ни технологическая крутость, ни условия не компенсируют участия в системе, которая помогает закручивать гайки в интернете.
За последние годы я видел, как из страны уходили компании, которые были предметом гордости технологического рынка, полностью разрывая связи с российской юрисдикцией. Это выглядело грустно, но вполне логично на фоне происходящего.
Пугают и ресурсы регуляторов. Они больше не ограничиваются точечными инициативами и получают всё больше политических и технических возможностей: могут обязывать провайдеров ставить определённое оборудование, повышать стоимость доступа к сети ради выполнения требований по хранению и фильтрации данных. В итоге пользователи фактически доплачивают за то, чтобы за ними было проще следить.
Сейчас у контролирующих органов появляются инструменты, которые позволяют по нажатию одной кнопки включать режим «белых списков». Пока остаются некоторые технические способы обхода, но при достаточном упорстве можно блокировать и их. Параллельно обсуждаются идеи вроде отдельной тарификации международного трафика, что ещё сильнее бьёт по доступу к глобальной сети.
На этом фоне я советую тем, кто технически готов, поднимать собственные VPN‑серверы: это относительно недорого и даёт значительно больше свободы. Существуют протоколы, которые сложнее обнаружить и заблокировать, и они с высокой вероятностью продолжат работать даже в условиях жёстких ограничений. Один сервер может обеспечивать доступ многим людям, а стоимость аренды за рубежом пока остаётся приемлемой.
Важно, чтобы те, кто умеет, помогали окружающим сохранять доступ к открытому интернету. Задача ужесточения регулирования в том, чтобы сделать свободный доступ привилегией меньшинства — тех, кто достаточно мотивирован и компетентен. Когда большая часть населения оказывается отрезана от свободного потока информации, сама идея свободного интернета терпит поражение, даже если у небольшой группы всё ещё есть технические обходные пути.
