Война в Иране оголила ограниченное влияние России на мировую политику

Военный конфликт в Иране стал моментом истины для Кремля, обнажив реальные масштабы российского влияния на мировую политику.

Российский президент Владимир Путин в иранской войне практически не проявил себя: его заявления звучали редко и не приводили к заметным последствиям. Это наглядно демонстрирует реальное, а не декларируемое влияние России — картину, резко контрастирующую с агрессивной риторикой наиболее громких кремлёвских спикеров.

Ситуация вокруг Ирана закрепляет представление о путинской России как о державе второго эшелона: несмотря на жёсткую риторику, Москва всё чаще становится объектом внешних процессов, а не их архитектором. Хотя страна по‑прежнему остаётся источником угроз, её заметно меньше там, где заключаются ключевые мировые договорённости.

Спецпредставитель Путина Кирилл Дмитриев регулярно атакует западных союзников на фоне напряжённых отношений с США, пытаясь позиционировать себя участником дискуссий о «перезагрузке» диалога Вашингтона и Москвы и урегулировании войны в Украине.

Так, он заявлял, что Европа и Великобритания якобы будут «умолять» о российских энергоресурсах. В других выступлениях Дмитриев называл премьер‑министра Великобритании Кира Стармера и европейских лидеров «разжигателями войны» и «лидерами хаоса». Зампред Совета безопасности Дмитрий Медведев проводит ту же линию, но в ещё более грубой форме.

Задача такой риторики очевидна: подстегнуть антизападные настроения, принизить Лондон, Париж и Берлин и использовать любые трещины внутри НАТО. Однако реальные факты о положении самой России выглядят куда менее выигрышно.

Аналитики Центра Карнеги Россия–Евразия отмечают, что страна, ставшая «экономически безнадёжным случаем», увязла в затяжной и крайне дорогостоящей войне, последствия которой общество может не преодолеть в полной мере. Эксперты Института исследований безопасности ЕС характеризуют отношения между Москвой и Пекином как глубоко асимметричные: Китай обладает гораздо большей свободой манёвра, а Россия выступает младшим, зависимым партнёром.

При этом союзники по НАТО могут позволить себе публично не соглашаться с Вашингтоном, как это проявилось в дискуссиях вокруг Ирана, вызывая раздражение у президента США Дональда Трампа. Возникает вопрос: смогла бы Москва столь же свободно спорить с Пекином, от которого теперь экономически зависит?

Европейская комиссия подчёркивает, что доля российского газа в импорте ЕС сократилась с 45% до 12% за время войны, а сам блок принял решение поэтапно отказаться от оставшихся поставок, фактически лишая Москву одного из ключевых рычагов влияния на Европу. На этом фоне атаки Дмитриева и Медведева на европейские столицы выглядят скорее проекцией собственных проблем.

Официальные лица в Москве пытаются убедить мир в слабости Британии, Франции и Германии, тогда как факты демонстрируют противоположное: именно Россия скована войной в Украине, ограничена в манёвре в отношениях с Китаем и вычеркнута из энергетического будущего Европы. Громкие заявления не подтверждают силу Кремля — скорее, они выдают уязвимость страны.

Одним из наиболее показательных аспектов иранского кризиса стало то, что именно Пакистан сыграл главную роль в достижении соглашения о прекращении огня и подготовке следующего раунда переговоров. Основные дипломатические усилия проходили через Исламабад, а не через Москву.

Россия не оказалась в центре миротворческого процесса, даже когда судьбоносный для Ирана кризис затронул единственного формального союзника Москвы на Ближнем Востоке. Кремль оказался на обочине, а не в статусе незаменимой силы.

У Москвы нет ни достаточного доверия, ни авторитета, чтобы выступать полноценным кризисным модератором. Ей отводится роль внешнего наблюдателя с собственными интересами, но без решающего слова.

Сообщения о том, что Россия якобы передаёт Ирану разведданные для ударов по американским целям, в Вашингтоне восприняли без особой реакции — не потому, что они заведомо ложны, а потому, что не считаются критически важными для ситуации на земле. При этом заключённое в январе 2025 года соглашение о стратегическом партнёрстве между Москвой и Тегераном не стало пактом о взаимной обороне, что подчёркивает: ни одна из сторон не готова и не способна реально прийти на военную помощь другой.

Единственный сильный аргумент в пользу роста влияния России в этой ситуации носит экономический, а не стратегический характер. Доходы от продажи нефти выросли благодаря резкому подорожанию сырья после сбоев в Персидском заливе и решению США смягчить часть ограничений на российскую нефть, а не из‑за способности Москвы управлять конфликтом.

До этого реального притока средств экспортные доходы страны резко падали, бюджетный дефицит становился всё более чувствительным, а оценки показывали: война в Иране практически удвоит налоговые поступления от нефти в апреле — до примерно 9 млрд долларов. Для Кремля это ощутимое, но ситуативное облегчение.

Однако рост нефтяных доходов сам по себе не подтверждает статус глобальной сверхдержавы. Оппортунистическая прибыль — не то же самое, что системный рычаг влияния. Государство, которое зарабатывает лишь благодаря изменению подхода Вашингтона, выступает не автором сценария, а случайным выгодополучателем в чужой игре. И такая удача может столь же быстро обернуться в обратную сторону.

Куда более серьёзной проблемой становится сужение поля манёвра Москвы в отношениях с Пекином. Эксперты Института исследований безопасности ЕС говорят о «ярко выражённом разрыве в зависимости», обеспечивающем Китаю асимметричную стратегическую гибкость.

Китай может перенастроить внешнюю политику и экономические связи, если стоимость союза с Россией вырастет. Москва же обладает куда меньшими возможностями для давления: она всё сильнее зависит от китайских товаров и рынков, а также от экспорта подсанкционной нефти в КНР, который критически важен для финансирования войны в Украине.

Такое положение вещей гораздо точнее отражает современную иерархию сил, чем привычные лозунги об «антизападной оси». Россия явно не равна Китаю: это более стеснённый и уязвимый партнёр.

Эта асимметрия, как ожидается, станет особенно заметной на фоне перенесённого на 14–15 мая визита Дональда Трампа в Китай. Для Пекина геополитическим приоритетом остаются стабильные отношения с США — главным соперником и одновременно ключевым экономическим партнёром.

Стратегическое партнёрство с Москвой, хотя и остаётся важным элементом китайской внешней политики, рассматривается как второстепенное по сравнению с управлением отношениями с Вашингтоном. Именно США напрямую затрагивают ключевые приоритеты Пекина: Тайвань, Индо‑Тихоокеанский регион, мировую торговлю и инвестиции. Внешнеполитические возможности России во многом зависят от настроения китайского руководства, что никак не соответствует статусу державы, определяющей мировой порядок. Фактически Москва действует под навязанным ей внешним «потолком».

При всём этом у Путина остаются инструменты влияния, пусть и не меняющие структуру мировой системы. Россия по‑прежнему способна усиливать гибридное давление на страны НАТО с помощью кибератак, политического вмешательства, экономического давления и запугивающих заявлений, в том числе с более прямыми ядерными намёками.

Москва может попытаться нарастить военное давление на Украину в период активных боевых действий и дипломатического тупика, шире применяя новые виды вооружений, включая гиперзвуковые системы. Параллельно возможна более глубокая скрытая поддержка Тегерана, что способно повысить издержки для США, но рискует перечеркнуть любое улучшение в отношениях с администрацией Трампа по вопросу Украины и санкционного режима.

Эти шаги представляют собой серьёзные угрозы, однако они носят характер тактики «спойлера» — действий, направленных на срыв инициатив других, а не на формирование собственной устойчивой повестки. Речь идёт не о поведении державы, способной диктовать мировые правила, а о тактическом использовании слабых, но опасных инструментов.

Фактически у Путина действительно сохраняются политические «карты». Но это набор игрока со слабой рукой, вынужденного опираться на блеф и угрозы, а не на способность задавать правила игры и навязывать свои условия.

Ранее сообщалось, что атаки украинских беспилотников привели к рекордному падению добычи нефти в России. По оценкам аналитиков, в апреле объёмы добычи могли сократиться на 300–400 тысяч баррелей в сутки по сравнению со средними показателями первых месяцев года.

Если сравнивать с уровнем конца 2025 года, снижение может достигать 500–600 тысяч баррелей в сутки, что создаёт дополнительные бюджетные и инфраструктурные риски для Москвы.

Кроме того, в Евросоюзе обсуждается инициатива запретить въезд на территорию стран блока гражданам России, принимавшим участие в боевых действиях против Украины. Соответствующее предложение планируют вынести на рассмотрение Европейского совета на июньском заседании.