Военная экономика России: тяжелое наследие и возможности для послевоенного перехода

С окончанием боевых действий экономические сложности никуда не денутся. Они останутся ключевой темой для любой власти, которая действительно попытается запустить курс на перемены.

Далее рассматривается не столько статистика и макроэкономические показатели, сколько то, как последствия войны отразятся на жизни обычных людей и какие ограничения это создаст для политического и экономического перехода. Именно восприятие большинства в итоге определит судьбу любых реформ.

До 2022 года Россию нельзя было описать лишь как «сырьевую бензоколонку». К 2021 году объем несырьевого неэнергетического экспорта достигал примерно 194 млрд долларов — около 40% от общего экспорта. Важную роль играли металлургия, машиностроение, химия и удобрения, аграрный сектор, ИТ‑услуги, производство вооружений. Это был сформированный за годы диверсифицированный сегмент, обеспечивавший не только валютную выручку, но и технологические компетенции, присутствие на зарубежных рынках.

Военные действия нанесли по этому сектору самый чувствительный удар. Уже к 2024 году несырьевой неэнергетический экспорт сократился до примерно 150 млрд долларов — почти на четверть ниже рекордного уровня 2021 года. Особенно сильно пострадал высокотехнологичный экспорт: поставки машин и оборудования упали примерно на 43%. Для продукции с высокой добавленной стоимостью западные рынки фактически закрылись: машиностроение, авиационные компоненты, ИТ‑услуги, сложная химия и смежные отрасли потеряли ключевых покупателей.

Санкционные ограничения перекрыли доступ к технологиям, без которых обрабатывающие отрасли не могут сохранять конкурентоспособность. Парадокс заключается в том, что именно тот сегмент экономики, который давал надежду на диверсификацию, оказался под максимальным давлением. Нефтегазовый экспорт, напротив, удержался относительно лучше за счет перенаправления потоков. В итоге зависимость от сырья стала еще более выраженной, да еще и в условиях утраты важных рынков сбыта несырьевой продукции.

Эта сужающаяся внешняя рамка накладывается на старые структурные и институциональные деформации. Задолго до 2022 года страна входила в число мировых лидеров по концентрации богатства и масштабам имущественного неравенства. Многолетняя политика бюджетной жесткости, несмотря на макроэкономические аргументы в ее пользу, обернулась хроническим недофинансированием инфраструктуры в большинстве регионов: изношенный жилищный фонд, плохие дороги, устаревшие коммунальные сети, перегруженные социальные объекты.

Параллельно шла централизация бюджетных ресурсов. Регионы постепенно лишались налоговой базы и самостоятельности, превращаясь в получателей условных трансфертов из центра. Это не только политический, но и экономический изъян: местное управление, лишенное полномочий и денег, не способно создавать благоприятную среду для бизнеса и долгосрочного развития территорий.

Институциональная среда постепенно деградировала. Судебная система перестала надежно защищать частную собственность и договоры от произвольного вмешательства государства, антимонопольные механизмы работали избирательно. Для бизнеса это значит одно: в условиях, где правила игры зависят от усмотрения силовых структур и чиновников, длинные инвестиционные горизонты исчезают. Их заменяют краткосрочные схемы, уход в офшоры и серую зону.

Война добавила к этому целый набор новых процессов. Частный сектор оказался зажат между расширением государственных расходов, административным давлением и ростом налоговой нагрузки — с одной стороны, и разрушением механизмов рыночной конкуренции — с другой.

Малый бизнес поначалу получил новые ниши после ухода зарубежных компаний и на рынке обходных схем поставок. Но к концу 2024 года стало очевидно: ускоряющаяся инфляция, дорогой кредит и высокая неопределенность фактически сводят эти преимущества на нет. Снижение порога применения упрощенной системы налогообложения с 2026 года многие предприниматели восприняли как сигнал: в обновляющейся модели для них отводится все меньше места.

Отдельный пласт проблем — накопившиеся в годы «военного кейнсианства» макроэкономические дисбалансы. Массированное увеличение госрасходов в 2023–2024 годах обеспечило рост ВВП на бумаге, но этот рост почти не сопровождался сопоставимым увеличением предложения гражданских товаров и услуг. Результат — устойчивое инфляционное давление. Центральный банк пытается гасить его повышением ключевой ставки, но не контролирует основной источник роста цен — военные траты. Запретительно высокая стоимость кредита душит гражданский сектор, в то время как оборонные программы от этого практически не страдают. С 2025 года существенный рост наблюдается только в отраслях, связанных с ВПК, тогда как гражданская экономика балансирует на грани стагнации. Ликвидировать этот перекос без активной политики в переходный период не получится.

Официальные данные по безработице выглядят благополучно — показатели на исторических минимумах. Но за этим скрывается иная реальность. В оборонном секторе занято около 3,5–4,5 млн человек, то есть до пятой части всех рабочих мест в обрабатывающей промышленности. За время войны туда дополнительно перешли сотни тысяч работников. ВПК предлагает зарплаты, с которыми многим гражданским предприятиям трудно конкурировать, и значительная часть квалифицированных инженеров занята созданием продукции, которая не формирует мирных активов и в конечном счете уничтожается на фронте.

При этом нельзя преувеличивать масштаб военной перестройки: оборонная сфера — не вся экономика и даже не ее основная часть по объему выпуска. Торговля, услуги, финансы, строительство продолжают функционировать. Однако именно ВПК стал почти единственным драйвером роста: по оценкам независимых экспертов, в 2025 году на него могло приходиться до двух третей прироста ВВП. Проблема не в том, что вся экономика стала «военной», а в том, что наиболее динамичный сегмент специализируется на производстве того, что не создает долгосрочного богатства и не дает устойчивых гражданских технологий.

Одновременно масштабная эмиграция ударила по наиболее мобильной и мотивированной части рабочей силы. Многие люди с современными компетенциями предпочли искать возможности за рубежом.

Рынок труда в послевоенный период столкнется с двойным разрывом: в новых и растущих гражданских секторах будет ощущаться нехватка квалифицированных кадров, а в сокращающемся оборонно‑промышленном комплексе возникнет избыток занятых. Однако переход между этими секторами не происходит автоматически: работник оборонного завода в моногороде не превращается сам по себе в востребованного специалиста гражданского высокотехнологичного бизнеса. Потребуются программы переподготовки и региональной поддержки.

Демографические проблемы тоже не возникли с нуля. Страна уже находилась в зоне неблагоприятных трендов: старение населения, низкая рождаемость, сокращение числа людей трудоспособного возраста. Война превратила долгосрочный вызов в острый кризис: сотни тысяч погибших и получивших инвалидность мужчин в трудоспособном возрасте, массовый отъезд молодых и образованных, резкое падение рождаемости. Смягчить последствия помогут только длительные и продуманные меры — от политики в сфере здравоохранения и образования до поддержки семей и программ переезда и переобучения. Даже при успешной реализации эффект будет растянут на десятилетия.

Отдельный вопрос — судьба военной промышленности при возможном перемирии без значимой политической трансформации. Военные расходы могут немного сократиться, но далеко не до мирного уровня. Логика поддержания «готовности» при нерешенном конфликте и углубляющейся мировой гонке вооружений будет удерживать экономику в заметно милитаризованном состоянии. Одно прекращение огня не устраняет структурного перекоса, а лишь слегка снижает его остроту.

Уже сейчас заметны черты смены модели: расширяется административное регулирование цен, усиливается директивное распределение ресурсов, гражданские отрасли подстраиваются под военные приоритеты, государственный контроль над частным сектором растет. Шаг за шагом складываются элементы мобилизационной экономики, формирующейся не через один указ, а через практику исполнения все более жестких задач при ограниченных ресурсах.

Опыт XX века показывает: после накопления критической массы таких изменений повернуть процесс вспять крайне сложно. Как после первой волны советской индустриализации и коллективизации уже почти невозможно было вернуться к рыночным механизмам НЭПа, так и современная мобилизационная модель, дойдя до определенной точки, начнет воспроизводить себя по инерции.

Пока внутри страны сжигались ресурсы и разрушались рыночные институты, внешняя среда радикально изменилась. Искусственный интеллект стал частью повседневной инфраструктуры для сотен миллионов людей. Во многих государствах возобновляемая энергетика стала дешевле традиционной. Автоматизация производства сделала рентабельным то, что десять лет назад было экономически бессмысленно.

Речь идет не просто о новом наборе технологий, который можно изучить теоретически. Это смена логики реальности, которую можно по‑настоящему понять только через участие: внедрение решений, ошибки адаптации, корректировку деловых стратегий. Российская экономика во многом выпала из этой практики: не из‑за отсутствия информации, а из‑за ограничения доступа к полноценному участию в глобальных технологических цепочках.

Отсюда вытекает важный вывод. Технологический разрыв — это не только нехватка оборудования и компетенций, которую можно восполнить импортом и переобучением. Это также культурный и когнитивный разрыв. Управленцы и предприниматели, работающие в среде, где ИИ, энергопереход и коммерческий космос — часть повседневности, думают и планируют иначе, чем те, для кого всё это остается отвлеченной темой.

К моменту начала преобразований «нормальные» мировые правила игры уже успели смениться. Обычный возврат к дореволюционному (по отношению к войне) статус‑кво невозможен не только из‑за разрушенных связей, но и потому, что изменился сам ориентир «нормальности». Это делает инвестиции в человеческий капитал, возвращение и интеграцию диаспоры, которая накопила опыт работы в новой реальности, не просто желательным, а жизненно необходимым условием успешного перехода.

Несмотря на тяжесть наследия, выход возможен. Главный ресурс послевоенного восстановления связан не с тем, что создала война, а с тем, что откроется после ее окончания при смене приоритетов: восстановление нормальных торговых и технологических связей с ведущими экономиками, доступ к современному оборудованию и инвестициям, отказ от запретительно высоких процентных ставок. Именно это способно дать основной «мирный дивиденд».

Одновременно несколько процессов вынужденной адаптации сформировали в экономике условные точки опоры. Важно понимать: это не готовые решения, а потенциальные ресурсы, которые сработают только при определенных институциональных условиях.

Первый потенциальный ресурс — структурный дефицит рабочей силы и рост зарплат. Мобилизация, эмиграция и переток кадров в ВПК резко сократили предложение труда. Даже без войны эта тенденция проявилась бы, но более растянуто. Механизм неприятен для бизнеса, однако в долгосрочной перспективе дорогой труд может стимулировать автоматизацию и технологическое обновление. Когда нанимать дополнительных работников слишком дорого, предприниматель вынужден искать пути повышения производительности. Но это возможно только при доступе к современным технологиям и оборудованию. В их отсутствие рост зарплат выливается в стагфляцию: издержки растут, производительность стоит на месте.

Второй элемент — капитал, который из‑за санкций и ограничений движения средств оказался фактически заблокирован внутри страны. Раньше он уходил за рубеж при первых признаках нестабильности, теперь вынужден оставаться. При гарантии прав собственности эти средства могут превратиться в источник долгосрочных инвестиций. Но без надежных правовых механизмов запертый капитал не идет в производство: он оседает в недвижимости, наличной валюте и прочих защитных активах. Превращение вынужденной локализации в инвестиционный ресурс возможно только при уверенности бизнесменов, что их активы не будут произвольно изъяты.

Третья точка опоры — разворот крупных компаний к отечественным поставщикам. Под давлением санкций многие корпорации начали формировать новые производственные цепочки внутри страны, вовлекая локальные предприятия малого и среднего бизнеса. Это создало зачатки более широкой промышленной базы. При условии восстановления честной конкуренции эта база может стать площадкой для дальнейшей диверсификации. Если же конкуренции не будет, локальные поставщики рискуют превратиться в очередных монополистов под защитой государства.

Четвертый фактор — изменившееся отношение к государственным инвестициям. На протяжении десятилетий любые предложения о масштабной промышленной и инфраструктурной политике часто блокировались аргументом о необходимости жесткой экономии и накопления резервов. Эта позиция имела рациональное зерно, но одновременно тормозила вложения в то, что реально нужно для долгосрочного роста.

Военные расходы фактически разрушили прежнее табу на активную бюджетную политику. Теперь возникло пространство для осмысленных программ в инфраструктуре, технологиях и подготовке кадров. Это не означает, что государство должно и дальше наращивать собственность и административный контроль. Наоборот, именно эта тенденция подлежит развороту. И это не отменяет необходимости фискальной дисциплины. Вопрос лишь в последовательности: на первом этапе перехода, когда конкурирующие обязательства крайне велики, резкая одномоментная консолидация бюджета может подорвать сами реформы. Важно отделять государство как инвестора развития от государства как монополиста и душителя инициативы.

Пятый ресурс — расширившаяся сеть связей с незападными регионами: Центральной Азией, Ближним Востоком, Юго‑Восточной Азией, Латинской Америкой. Эти контакты возникли во многом вынужденно, но они уже существуют на уровне конкретных компаний, логистических маршрутов и совместных проектов. При изменении политического курса эту инфраструктуру можно использовать как базу для более равноправного сотрудничества, а не только как канал продажи сырья по заниженным ценам и закупки товаров по завышенным.

Все перечисленное дополняет, но не заменяет ключевой приоритет — восстановление нормальных экономических и технологических отношений с развитыми странами. Без этого устойчивой диверсификации не добиться.

Общая черта всех точек опоры в том, что они не срабатывают автоматически и не дают эффекта поодиночке. Каждая требует сочетания правовых, институциональных и политических условий. И у каждой есть риск превратиться в свою противоположность: дорогой труд без технологий — в стагфляцию, запертый капитал без гарантий — в мертвый груз, локализация без конкуренции — в новые монополии, активное государство без контроля — в источник ренты. Просто «дождаться мира» и доверить все рынку недостаточно: необходимо создать среду, в которой этот потенциал сможет реализоваться.

Экономическое восстановление — не только техническая задача. Политический исход реформ будет зависеть от того, как их воспримет массовый «средний» потребитель: семьи, для которых критична стабильность цен, доступность работы и предсказуемый порядок повседневной жизни. Это не идеологически заряженные группы, но именно они формируют основу легитимности нового режима.

Чтобы понять их реакцию, важно различать социальные группы, которые прямо или косвенно выиграли от военной экономики. Речь не о тех, кто сознательно добивался войны и извлекал из нее политические или пропагандистские дивиденды, а о более широких слоях населения.

Первая группа — семьи контрактников, чьи доходы напрямую зависят от военных выплат и надбавок. Их благосостояние после окончания активных боевых действий почти неизбежно сократится. В сумме это миллионы людей.

Вторая группа — работники оборонной промышленности и связанных с ней производств. Их несколько миллионов, а вместе с семьями — до десятков миллионов человек. Их занятость обеспечивается военными заказами, но при этом они обладают реальными инженерными и производственными навыками, которые при продуманной конверсии можно перенаправить на гражданские задачи.

Третья группа — владельцы и сотрудники гражданских предприятий, получивших новые ниши после ухода иностранных конкурентов и введения ограничений на импорт. Сюда же можно отнести представителей туриндустрии и общепита, которые получили дополнительный спрос за счет снижения мобильности и внешней изоляции. Называть этих людей «бенефициарами войны» некорректно: чаще всего они просто адаптировались к ситуации и помогали экономике не остановиться.

Четвертая группа — участники серых и полулегальных схем логистики и параллельного импорта. Их деятельность наполняла рынок товарами в условиях внешних ограничений, но сопровождалась высокими рисками и сверхприбылью. Как и в 1990‑е, здесь смешиваются предпринимательская энергия, риск и неформальные практики. В более прозрачной и правовой среде значительная часть этих компетенций может быть обращена на легальное развитие торговли и производства.

Данных для точной оценки численности третьей и четвертой групп нет, но с учетом семейного измерения речь может идти как минимум о десятках миллионов человек. Для части из них окончание военной экономики будет означать потерю привычных источников дохода, рост неопределенности и необходимость искать себя в новых условиях.

Основной политэкономический риск переходного периода в том, что если массовый потребитель воспримет реформы как время падения доходов, роста цен и хаоса, демократизация закрепится в общественном сознании как режим, который принес свободy меньшинству, а большинству — нестабильность. Именно так многие запомнили 1990‑е, и именно эта память подпитывает запрос на «порядок» как на высшую ценность.

Это не означает, что ради сохранения лояльности нужно отказаться от реформ. Это значит, что сами реформы должны проектироваться с учетом того, как они будут ощущаться разными группами, и предусматривать механизмы смягчения ударов по тем, кто теряет прежние преимущества.